Какие образовательные услуги могут сегодня получить в России дети с особыми потребностями
Минувшим летом Институт коррекционной педагогики предположил, что понятие инклюзивного образования в России трактуется неверно и применяется слишком широко. Родительское сообщество сделало вывод, что государство намерено «закрутить гайки» в сфере образования для особенных детей. После петиции со стороны родительских организаций чиновники заявили, что никаких ограничительных нововведений не планируется. Председатель правления Центра лечебной педагогики (ЦЛП) «Особое детство» Анна Битова убеждена: в этой сфере экономить нельзя. Тем более что проблема, о которой заявил институт, не исчезла: ресурсов для инклюзии не хватает.
«У родителей мало информации»
— Минувшим летом Институт коррекционной педагогики представил спорные предложения — лишить родителей права выбирать форму обучения для детей. Минпрос затем «отыграл назад». Что это было?
— Я не настолько погружена в сюжет, но знаю, что президент дал поручение доложить о состоянии инклюзивного образования — как с ним обстоит дело, какие существуют проблемы. Минпрос готовил такой доклад. У министерства есть ведомственный институт (Институт коррекционной педагогики), и они выпустили очень спорный материал. Мы официального документа не видели — было только выступление на эту тему (имеется в виду доклад представителя Института коррекционной педагогики на конференции в Сочи, в университете «Сириус».
Я категорически не согласна с мнением коллег. Закон есть закон: родители имеют право выбирать образовательное учреждение и маршрут. Я на стороне семьи. Идея, что дети «принадлежат государству»,— история прошлого века. В нашем веке ребенок — это семья. Если мы хотим решать демографическую проблему, надо поддерживать семью, а не отбирать у нее ресурсы и права; семью нужно сопровождать.
— То есть сегодня у родителей сохраняется право выбрать любую школу?
— Если это районная школа, то она обязана взять ребенка, который живет в этом районе,— закон никто не отменял. Если школа не районная, у них может не быть мест — это другая ситуация.
— Но на практике семьи сталкиваются с отказами даже по месту постоянной регистрации.
— В Москве работает канал обратной связи департамента образования — туда можно писать, и отвечают они довольно быстро. Если не помогло — обращаться в прокуратуру. Можно проконсультироваться у нас в ЦЛП. Также есть уполномоченный по правам ребенка — этот институт тоже работает. Право выбора школы остается за родителями.
— Доступна ли продленка для детей с инвалидностью?
— Сейчас все дети имеют право на продленку, не только «нормотипичные». Раньше продленка была недоступна для детей, имеющих проблемы с самообслуживанием. Сейчас такого ограничения нет.
— А если школа отказывает ребенку с особенностями развития в продленке? Например, там нет сотрудников, которые могли бы его сопровождать.
— Продленка должна быть с тьюторами. Это обязанность школы. Другое дело, что мало кто из родителей об этом знает. У нас в стране заявительный характер помощи. Если ты обратился за помощью, тебе ее предоставят. Может быть, предоставят не в полном объеме, но хоть что-то обеспечить обязаны. И сегодня вариантов такой помощи становится все больше. Однако у родителей об этом мало информации.
То же самое касается доступа к спорту и культурным мероприятиям после уроков. В регионах нам часто жалуются: не берут. Но есть документы Минкультуры и Минспорта: школа обязана оказывать такие услуги всем детям, независимо от формы их инвалидности и степени их нарушений. Нужно идти и заявлять: хотим на плавание, на футбол, на адаптированные виды спорта.
— Что вы думаете о предложении законодателей ограничить доступ в школы детям мигрантов, плохо владеющих русским языком?
— Это не совсем наша тема, но больная. Не брать в школу ребенка — неправильно. Правильно делать, как делают в других странах: сначала подготовительный класс, год на изучение языка и вхождение в среду, и только потом — обучение в общем классе. Иначе школа становится для ребенка, не владеющего языком, большой травмой. Бывают очень продвинутые дети, способные за недели освоить язык, но таких немного.
«Только треть семей водит своих детей с особыми потребностями в детский сад»
— Образовательная, медицинская и социальная помощь ребенку от нуля до трех лет называется ранней. Почему такая помощь важна и для семьи, и для общества?
— Есть научные подсчеты: вложения в ребенка до трех лет — в так называемую золотую тысячу дней — многократно экономят дальнейшие расходы государства на обучение, трудоустройство, медицинское обслуживание человека. Если вкладываться в здоровье и развитие ребенка-инвалида до трех лет, то перспективы менее тяжелой инвалидности, а порой и ее отсутствия значительно выше, чем при вложениях в дошкольном, школьном или взрослом возрасте.
И я бы отметила еще один важный аспект: семья, получившая качественную раннюю помощь, чувствует себя увереннее.
Современные родители гораздо лучше осведомлены о своих правах и осознают ценность своего ребенка. Такая семья не боится родить следующего малыша. Так что этот вопрос касается и демографической проблемы.
— Сегодня ранняя помощь доступна?
— К сожалению, далеко не везде. Приезжаешь в регион — семья говорит, что получает раннюю помощь. А по факту им дают только три недели медицинской «реабилитации» курсом (массажи, логопед), потом три недели в соцзащите (санаторий), а потом еще трехнедельный курс в системе образования (в психолого-медико-педагогических центрах или в социально-реабилитационных центрах.— “Ъ”). И все эти курсовые реабилитации, 21 день каждая, проходят далеко от дома. Это совершенно не соответствует идеологии ранней помощи: она должна быть семейно-центрированной, оказываться близко к дому, и ее должно быть столько, сколько нужно ребенку до поступления в детский сад, без выхватывания его из естественной жизни. Ездить каждый день с годовалым ребенком в реабилитационный центр — это не жизнь.
— То есть ранняя помощь должна быть территориально доступной?
— Конечно. Мы видим, что в столицах регионов она есть, а в райцентрах — нет. Но мне кажется, это понемногу меняется. Закон о ранней помощи был принят не так давно, ему около полутора лет. Сейчас к нему по заданию Минтруда с участием профильных институтов и практиков разработали нормативные акты, стандарты и методические рекомендации. С июня все субъекты Федерации должны были принять на своем уровне соответствующие региональные законы и уже запустить систему ранней помощи: определить ресурсный центр, который будет содействовать семьям, и базовое ведомство, отвечающее за всю систему в целом. Это может быть региональный минобр, минсоц или — реже — минздрав.
Я знаю, что в Туле, в Красноярском крае, Архангельской области, в Москве есть надомное визитирование специалистов: хотя бы несколько визитов они наносят в семью, где родился ребенок с особенностями,— чтобы настроить быт и обучить маму. В нашем ЦЛП есть программа «Уверенное начало»: наши специалисты дважды в неделю ходят к «тяжелым» детям домой, играют с ними, показывают семье, как адаптировать мебель, квартиру под потребности ребенка, как организовать его сон, питание, досуг.
Но дальше снова возникает большая проблема — детский сад. Туда часто не готовы брать опорников с тяжелыми двигательными нарушениями — даже в Москве.
По нашим наблюдениям, только треть семей водит своих детей с особыми потребностями в сад, треть не хочет водить, а треть хочет — но их не берут: нет условий, нет специалистов или есть опыт плохого обращения.
— Вы всегда говорите, что главный двигатель реформ — родители. Вы еще не разочаровались в этой теории?
— Да, я так считаю. Вижу по регионам, что если ситуация плохая, то основная проблема — низкая информированность или слабая активность родителей. Когда родители требуют от государства ту помощь, которая им положена по закону, чиновники вынуждены искать выход, чтобы эту помощь предоставить. Так развивается любая система помощи.
Полный текст интервью читайте здесь